September 20th, 2019

Dnyarry

Социальной инженерии псто:

Из комментов: Вообще же конечно на тему как юношеское бытие определяет сознание - я вырос именно в довольно сложной системе горизонтально связанных структур - потому я "в это" и умею и мне оно просто удобно*.

У большинства российского народонаселения ранний социальный опыт кажется "вертикальный"


И я конечно пытаюсь привычную мне соцсистему воспроизводить. Это кстати нашим реформаторам - если они хотят "демократии" - ну так демократии и надо молодежь учить - не на уровне тусовочного хождения гномьим хирдом по бульварам - там разве что выученная беспомощность получится, а именно на уровне хоть какого-то самоуправления в школе. Штатники это кстати очень активно афайк делают.

Это конечно long-term инвестиция - сразу отдачи не даст - а так - лет через 10-15 - так уже 30 прошло - все ждут "непоротого поколения" - точнее - дождались и поколение это оказалось пц-пц даже по их критериям

CCCР кстати тоже делал - вся эта пионерия-комсомолия - это именно про это. Обучение желательному паттерну социального поведения. Несмотря на всю профанированность под конец - довольно успешная - вон все до сих пор "совковое сознание" клеймя

Я это к тому что социоинженерные методики отлично работают на периоде смены поколений - просто их надо уметь правильно готовить.
*) Собственно именно поэтому угрозы выгнать меня из умношколы у меня ничего кроме "ну а давайте" не вызывали - потому как моя соцсеть от того бы слабо пострадала. Остерегался скорее связанного с этим технического геморроя
Major Kong

Прекрасное от бульбашей:



Бац!!! За доской выстрелила печка… Трррах!!! Та-та… Кто-то, зная ненависть Самлыкова к выстрелам, положил в голландку патроны. Учитель, бледнея, вскакивает. По классу ползет вонючий дым. Учитель бежит за доску. По дороге он наступает на невинный комочек бумаги. Класс замирает. Хлоп!!! Комочек с треском взрывается. Педагог отчаянно подпрыгивает. Едва другая его подошва коснулась пола, как под ней происходит новый взрыв. Класс, подавившись немым хохотом, сползает со скамеек под парты. Взбешенный учитель оборачивается к классу, но за партами ни души. Класс безлюден. Мы извиваемся, мы катаемся от хохота под скамейками.

– Дрянь! – кричит в отчаянии учитель. – Всех запишу!!!

И он осторожно, на цыпочках, ступает к кафедре.

Подошвы его дымятся. Он достает с кафедры табакерку – надежное утешение в тяжелые минуты, но в табакерку, которую он перед уроком оставил на минуту на подоконнике в коридоре, нами уже давно всыпан порох и молотый перец.

Гнедой Алексев втягивает взволнованными ноздрями понюшку этой жуткой смеси. Потом он застывает с открытым ртом и вылезающими на лоб глазами. Ужасное, раздражающее ап-чхи сотрясает его.

Класс снова становится обитаемым. Парты ходят от хохота. Мартыненко, подняв руку, командует:

– Второе орудие, пли!

– Гага-аап-чхи!!! – рявкает несчастный Самлыков.

– Третье орудие…

– Чжщхи!.. Ох!

Дверь класса неожиданно растворяется. Мы встаем. Входит директор. Пальба в классе, хохот и орудийный чих педагога привлекли его.

– Что здесь происходит? – холодно спрашивает директор, оглядывая багрового педагога и великопостные рожи вытянувшихся гимназистов.

– Они… Ох!.. Ао!.. – надрывается Гнедой Алек-сев. – Чжихи!.. Ох!.. Чхищхи!..

Тогда дежурный решается объяснить директору:

– Ювенал Богданыч, они все время икчут и чихают…